Все новости

СИБИРЬ-ДАЛЬНИЙ ВОСТОК ВОЙНА С ЯПОНИЕЙ Воспоминания Вайнштейна Наума Борисовича

  СИБИРЬ-ДАЛЬНИЙ ВОСТОК ВОЙНА С ЯПОНИЕЙ Воспоминания  Вайнштейна Наума Борисовича
1   2   3   4   5

СИБИРЬ-ДАЛЬНИЙ ВОСТОК
Пытаюсь вспомнить, что было еще интересного в это вре­мя — май—начало июня, и ничего путного вспомнить не мо­гу. Вначале были разговоры: мирная жизнь, что делать — все немного растерялись, хотя и знали, что войне скоро ко­нец. Будущее представлялось довольно ясно: надо продол­жать учебу. Где? В каком качестве? Совсем неясно. Где ро­дители? Как с ними встретиться? Но за меня все уже было решено: ночью в середине июня роте приказано грузиться в эшелон. Куда едем? Сначала версия: в Ленинград (в роте много было ленинградцев). Но когда на одной из станций стало понятно, что так в Ленинград не ездят, опять начали гадать. Только через 4—5 дней, когда эшелон перевалил через Урал, стало ясно, что нас перебрасывают на Дальний Во­сток. Для того, чтобы не разглашать военную тайну, я родным написал: «Встретил по дороге Наума Борисовича. Он направлен во Владивосток». Останавливались редко и на короткое время, эшелону нашему и другим, двигавшимся на восток, была создана «зеленая улица».

Ехали с комфортом: в вагоны-телятники установили койки с матрацами. У меня над головой был привязан приемник «Телефункен», который периодически приходилось чинить из- за встрясок: состав был большой, паровозики слабенькие, чтобы стронуть с места, они делали отчаянный рывок. Однажды приемник свалился на кровать, хорошо, что я в это вре­мя не лежал. В дороге играли в карты: очко, преферанс, девятку, пели песни, рассказывали анекдоты, а когда все это надоело — бегали через вагоны друг к другу в гости.

Лето 1945 года в Сибири было очень жаркое. На остановках мы выскакивали в трусах, открывали паровозные водные колонки и под ними купались (тогда вода в паровоз заливалась сверху с помощью этих колонок, диаметр водной струи 15—20 см). Однажды на одной из станций мы с Вовкой Черепневым бегали на базар и отстали. Следующим эшелоном с танкистами догнали своих через сутки. Никто даже не хватился нас, думали, что едем в другом вагоне. Еды хватало, угощали друг друга, Сибирь была еще не истощена:

покупали картошку, рыбу, огурцы.

Развлекались, не думая, что нас ждет, хотя понимали, что едем воевать с японцами. Так, например, с Петькой Лаврентьевым (лейтенант) я поспорил, что на полном ходу поезда побреюсь его золингеновской бритвой и ни разу не порежусь. Жюри — все офицеры нашего вагона. Кто ездил в товарных вагонах по старым железным дорогам, тот знает, как его трясет, качает из стороны в сторону, внезапно тормозит и т. д. И все же я выиграл эту бритву, и она мне долго служила, пока я не стал бриться электрической.

Когда подъезжали к Байкалу — начались тоннели — ив одном месте машинист состава дал длинный гудок. Все обратили внимание на скалу, вершина которой представляла собой голову Сталина (размер метра 3 на 4). Потом на стан­ции объяснили, что это работа какого-то заключенного. На станции мы закупили копченого омуля, такой вкусной рыбы не ел никогда.

На некоторых разъездах стояли эшелоны с решетками на окнах, их охраняли, там мелькали бледные лица, говорили, что это власовцы.

ВОЙНА С ЯПОНИЕЙ

Дневники во время войны были запрещены. Я вел свой дневник тайно, никому не показывая. Даже при переходе гра­ницы, когда пограничники изымали все фотографии и тетра­ди, они его не нашли: заставили снять левый сапог, а он был в правом.

Выдержка из дневника

Перевалили Байкал. Тоннели. «По берегу Байкала ехали целые сутки. Площадью 34 тыс. кв. км. Впадает 291 речка. Вытекает одна — Ангара. Проехали 89 тоннелей». (Это за­пись из дневника 3 июля 1945 г.). «Эшелон прошел Улан-Уде, а после того, как проехали Читу, стало ясно, что двигаемся не в Монголию, а на Владивосток. Не доезжая ст. Амазар, ви­дим 20-метровый бюст Сталина на горе» (см. ранее).

Запись 8 июля.«Станция Обручье. Красивый вокзал. Че­рез 140 км Биробиджан. Сгружается рота Кулькова. В Хаба­ровске (через 320 км) сгружается Штеренберг (отдельный батальон связи). Купались в речке Вира, а затем в реке Ус­сури (Хабаровск)».



В роту поступил приказ: «Радиостанцию РАФ со штатом во главе с начальником радиостанции откомандировать в ра­споряжение командира 10-го механизированного корпуса 25-й армии> ( командующий армией генерал- лейтенант Иван Михайлович Чистяков ) Выдержав жестокий бой с командиром роты Щербаковым, пытавшимся задержать Сашу Кобрина, моего боевого электромеханика, попрощавшись с товарищами, отбываю в 10-й мех. корпус к начальнику связи подполковнику Бурик. Штат радиостанции дополняется радистом 1-го класса старшиной Соловьевым - хантымансийцем по национальности. Соловьев—отличный радист, но когда напьется, становится мрачным, подозрительным и направляется меня «убивать». Сначала это смешит, но потом становится не до смеха, т. к. повторяется. Связываемся со штабом фронта, идет напряженная работа, в основном на прием работаем втроем: Соловьев, Зайцев и я. Саша и Николай Николаевич Белов (водитель) дежурят у РДН-2500, ведут профилактику. Последняя запись перед началом войны с японцами 27 июля 1945 г.

9 августа 1945 г. «Сегодня мне исполняется 22 года. Се­годня объявлена война Японии. Стали на границе, развернулись на сопке у ст. Пограничная. Ночью слышна стрельба, бомбежка. Самолетов наших много, японских нет».16 августа 1945 г. «Продвинулись вглубь Манчжурии на 100200 км. Держу связь со штабом фронта (Ворошилов-Уссурийский). За мою радиостанцию трясутся — единственная связь с верхом. И недаром: в любой момент жди выстрела из-зa угла или броска гранаты, много смертников-камикадзе. Вчера убили гранатой помкомбата и бойца. 14 человек было ранено, хотя идем по «своей», отвоеванной территории. Сейчас остановились, мехбригады вступили в бой на линии МуданьцзянГирин. Радиостанцию охраняет взвод автоматчиков на 2-х броневичках».

Это подлинные записи из блокнота-дневника.

А вспоминается следующеедорога, по которой бесконечной цепью движутся танки и автомашины, среди них моя радиостанция. Движение непрерывное. Останавливаться нельзя. Съезда тоже нет. А станция на передачу на ходу работать не может (надо ставить полутелескопическую антенну). Поэтому на крыше с коленами антенны сидит Саша Кобрин. И, как только колонна останавливается, поднимаем антенну, включаем движок, работаем на передачу. Главная наша работа ночью. Движение меньше, остановки чаще. Работы на передачу все больше. За нами следят круглосуточно два

приемника во фронте (это известно из служебных переговоров открытым текстом — так умеет работать только Соловьев - скорость передачи 24—26 групп в минуту, 125 знаков в минуту, 2 знака в секунду. Записать это невозможно, можно только читать). Ночью, чтобы выделить свою радиостанцию из гама, свиста, писка эфира, настройку даем «двойкой». Потом эта «двойка» пищит в ушах и днем, и ночью, и во время сна. Под умформерами передатчика вырастают сталактиты смазки, они работают все время в форсированном режиме. А профилактику генератора РДН-2500 приходится делать на xоду. Так, однажды, когда при работающей машине я чищу стеклянной шкуркой коллектор, что-то толкает радиостанцию. Я касаюсь локтем корпуса машины, и руку от кисти до локтя прошивает напряжение 2500 Вольт. Все время хотим спать. Ходим, как чумные. В ушах — «двойка». Особенно трудно Зайчику (Коле Зайцеву). Он у нас самый молоденький (26-го года рождения), мы его жалеем и большую часть дежурств берем на себя. Иногда, при передаче длинной шифровки, приходится задержаться на дороге, если можно; танки обходят, потом надо их обгонять. А танкисты — народ нервный. Одного, второго обгонишь, а третий... Был случай: слева обрыв, справа — гора, обгоняем слева, и вдруг удар сзади. Николай Николаевич Белов выпадает из кабины слева, я — справа, радиостанция — под уклон. В нечеловеческом рывке Белов успевает вскочить на подножку и вывернуть руль, я с нага­ном на танк, который орудием нас толкнул сзади, на меня танкисты наставляют свои наганы и пистолеты и смеются... Они «пошутили». А в машине Саша Кобрин и Зайчик спят и не заметили. В первый момент случившегося хочется бросить гранату под этот танк, а через полчаса движения командир танка — лучший друг. Оказывается, это они «нечаянно». По­сле узнаю, что наклон угла башни был отрицательный, а это запрещено во время движения без боя.

Попадаются первые пленные. Они испуганы и деморали­зованы. От них через переводчиков узнаем о применении ка­кого-то нового оружия, которое может уничтожить всю Япо­нию. Эти вести быстро распространяются, но мы о них забы­ваем. Кроме боя под Муданьцзяном и нападений смертников-камикадзе, серьезного сопротивления нашим войскам оказано не было.

И все же ходовая часть радиостанции РАФ-КВ-3 была по­дорвана. Никто не пострадал, смертников тут же пристрели­ли, и мы за одну ночь переставили кузов радиостанции с шас­си ГАЗ-ААА, прослуживший верой и правдой не одну тысячу километров, на шасси трофейного японского грузовика с ши­рокой кабиной и двумя ограничительными шарами впереди на штырях. Работали без перерыва всю ночь, больные (к нам прицепилась какая-то болезнь со страшной головной бо­лью и высокой температурой). Болезнь эта, как потом выяс­нилось, местная лихорадка, проходила за 2—3 дня.

Во время движения питались всухомятку японскими кон­сервами и галетами. Галеты представляли собой зашитую в марлю кучку подушечек, выпеченных из белой муки, каждая подушечка 1,5—2 см. Консервы (говорили, что они собачьи) отвратительные, но с голодухи и после спирта шли и они.

Спирт у нас появился после Муданьцзяна. Огромные ци­стерны. У нас была вышедшая из строя генераторная лампа ГУ-500, так в ее баллон тоже залили спирт (она, естественно, разбилась, и долго в станции работать было трудно, а шиф­ровальщики подозрительно смотрели на радистов). Так как подвоза бензина не было, было приказано в баки машин так­же залить спирт. Путь через Дуннинский перевал. Двигатели не тянут. Шофера, одуревшие от испарений спирта, еле держат баранку. Все глушители раскаленные. До сих пор в

глазах такая картина: по дороге, вьющейся серпантином в гору, чередуются выхлопы танковой солярки — два прерывающихся огонька — и изогнутые равномерно красные трубы глушителей автомашин. Наш Белов никому баранку не давал, толь­ко просил: «Командир, следи за мной».
КОНЕЦ ВОЙНЫ
Из книги маршала Р. Я. Малиновского «Финал»

«10-ый механизированный корпус 12 августа сосредоточился в районе Дуннин с задачей развивать наступление на Гирин. Сюда к Гирину и Харбину были стянуты пять дивизий и два отряда смертников-японцев. Обычно группы смертников или одиночные солдаты охотились за нашими офицерами и генералами, нападая на них с холодным оружием. Зача­стую они прятались в густом гаоляне и, обвязав себя толом и гранатами, бросались под танки, автомашины. Так, во время японских контратак на подступах к Муданьцзяну, 200 смертников, ползая в густой траве, подрывали наши танки, обра­зовывая живое, подвижное минное поле. К исходу 16 августа войска 1-го Дальневосточного фронта продвинулись вглубь Маньчжурии и Северной Кореи на 150—250 км, разгромив 5-ю и 3-ю японские армии и часть сил 1-го фронта Квантунской армии.

17 августа командующий Квантунской армии обратился к Главкому Василевскому А. М. с предложением прекратить военные действия...

...25-я армия, повернув на юг, начала наступление из районов Ванцинь и Ханьчунь в Северную Корею, а в портах Вансан и Одецин, а также в городах Хейдзио (Пхеньян) и Канко высадились воздушные десанты».

Корейцы встретили нас хорошо. Называли нас «капитана», кричали «русски—корейски—одинаково», угощали яблоками. 15 августа — день освобождения Кореи.

В Корею мы попали по железной дороге, после того как наши передовые части взяли Пхеньян. Собственно, там и боев не было. Десант автоматчиков на «Дугласе» сел в поле около штаба и предложил японцам сдаться, за что Чистяков получил вторую Звезду Героя.

Грузились на платформы железнодорожного состава пря­мо в поле: разобрали полотно (в обратную сторону), и из шпал получилась площадка для погрузки машин и танков. Двигались по побережью сначала Желтого, Японского морей, а затем вглубь территории.

На остановках корейцы продава­ли дары моря — засушенные и живые. Здесь я поспорил, что съем живого морского ежа (без колючек, конечно). После того, чем я питался в окружении под М. Бором в 1942 году, съесть внутренности ежа, посыпанные солью на черном суха­ре, конечно, не было сверхзадачей.

В это время я прекратил связь с фронтом. Вышло так, что мы не предупредили о выходе радиостанции из сети, и нас считали подорванными, хотя это и недалеко было от ис­тины. В эшелоне батальон связи соединился, мы начали уз­навать друг друга. Командир радиороты капитан Саша Салмашов, командиры взводов Митя Ерохин, Коля Шатов и я, командир батальона майор Гитин. Подружился я с начальни­ком артснабжения батальона Колей Акатовым, мы с ним сфо­тографированы.

Некоторое время стояли в Янцзы. Городок небольшой, на реке того же названия. Вперемешку войска, пленные японцы, местный люд, торговля яблоками, раскрашенные китаянки и кореянки. Простояли здесь 3 дня. Настолько привыкли дви­гаться, что становится непривычным стоять на месте. С утра голос командира: «Хлопцы, зажгем!» И хлопцы начинают «зажигать». Благо, спирту залейся у всех. Я стараюсь быть в стороне, но не всегда получается (тем более жду команды о восстановлении связи). Но начинается то переходное время, когда бои уже окончены, а организованную учебу или профи­лактику никто не хочет начинать, ждут команд. Самое опас­ное — некуда деть себя, свои думы, надежды, надо пооб­щаться и радоваться, что войне конец, что остались живы. И вот с утра начинают «хлопци» напиваться, к вечеру протрез­вляться и все начинается сначала.

Через три дня своим ходом выступаем на Хейдзио (Пхеньян) (Хейдзио — японское название, Пхеньян — ко­рейское). Прибываем в Северный городок, занимаем япон­ские казармы, размещаем технику. Рядом с казармами жи­лые дома японских офицеров, там женщины и дети. Сразу приказ: пока их не вывезли, не подходить. Однако солдаты— рокоссовцы ( в основном из них состоит 10-й мех. корпус) сразу берут город на абордаж. Несколько случаев мародерства и изнасилования. Через несколько дней в огромном котло­ване собирают почти весь личный состав корпуса и проводят показательный суд над лейтенантом — танкистом 1923 года рождения и его солдатом. Оба напились, залезли к японкам. Солдат взял молоденькую, лейтенант — старуху. Трибунал приговорил лейтенанта к расстрелу, солдата — в штрафбат. Вывели беднягу лейтенанта — 22 года, вся грудь в орденах. Ордена сняли и при всех пулю в затылок. Первый раз видел, как плачут танкисты...

Постепенно начали привыкать к оседлой мирной жизни. Новый 1946 г. встречали за столами всем батальоном. Я со­чинил стихи — поздравление, где были строки, что будем долго помнить:

«...японские консервы, японские галеты, японцев на дорогах, раздавленных в котлету».

В это же время большого душевного подъема возобнови­лась связь с Колей Близнюком, который служил в Кулябе (Туркмения), женился (второй раз). Мы обменялись стихот­ворными посланиями.

Однажды меня вызывают с радиостанции, на которой я работал, в батальон: к тебе приехали друзья из Владивостока. Оказывается Борис Изаксон с приятелем решили *прокатиться* из 1630 Отдельной роты 1 ДВФ в Корею, в Пхеньян.- полюбопытствовать.

Для этого сделали себе командировку *КОНТРОЛЬ И ПОМОЩЬ* Пробыли у меня 2 дня., посетили корейский базар.


Корейцы научились готовить русские пельмени – и мы хорошо посидели…

…Жили мы в японских домах: сложенные из кирпича пол и сте­ны, двери и простенки раздвигающиеся, соломенные. За сте­ной жил женатый лейтенант, за второй — начальник штаба батальона капитан Богуславский. Он через стенку решал с нами служебные вопросы, а когда мы его приглашали за стол, отодвигал стенку и входил. Дома мы, холостяки, были мало. Приходили на ночь и то не всегда. Когда становилось очень холодно, топили кан (пол), дверца топки была снару­жи. Несколько раз случались пожары. Много работали, нача­ли заниматься с солдатами, разрабатывали программу заня­тий, восстанавливали технику, а главное — дисциплину сре­ди солдат и сержантов, которые привыкли с офицерами на «ты»; вчера хлебали из одного котла, а сегодня приказывает! Особенно трудно было со «стариками»—фронтовиками. А затем начались увольнения старших возрастов, освоение но­вой техники (впервые у нас я монтировал и внедрял буквопечатание по радио на СТ-35 — приставку «Карбид» на кварцованных волнах) и прибытие пополнения для службы. Стал задумываться о дальнейшей судьбе. И тут пришло письмо от Коли Близнюка, он советовал серьезно готовиться к поступлению в Академию связи.
1   2   3   4   5